Моя старая книжка сегодня появилась случайно на ОЗОНе. Всего несколько экземпляров «Яуза» достала из закромов. Разбередила мне душу. Роман хоть и называется «Убийство в Пражском экспрессе», но тесно связан со Ставрополем. Привожу кусочек главы №26 «Аптека Байгера»
г. Ставрополь,
17 октября 1918 г.
(более года назад до описываемых событий).
Судебный следователь Бараевский с трудом разомкнул веки. Постепенно стало возвращаться сознание. В зарешечённое окно пробивался лунный свет. Тело трясло мелкой дрожью так, будто к нему подключили электрический ток. Холод, казалось, проник даже под кожу. Солома на цементном полу только сглаживала выщерблины, но не грела.
События последних дней возвращались черно-белыми кадрами немого кино: тифозная палата в лазарете, крики, что в город входят красные, беготня по коридору, жар, кошмарный сон, какой-то комиссар в кожанке и с красной лентой на папахе, удар прикладом, телега, угол Николаевского проспекта и Архиерейской улицы. «Да, — он поднял глаза, — это мой 2-й участок. Очевидно, я в подвале аптеки Байгера. Чекисты ещё до прихода Шкуро сделали из неё комендатуру и пыточную для допросов. И эти большевики, вновь занявшие город, видимо, решили ничего не менять». Артемий осмотрелся, в углу кто-то копошился.
— Эй, послушайте, вы кто? — просипел следователь.
Тёмное пятно выросло и превратилось в человека.
— Вижу, Артемий Сергеевич, вы пришли в себя. Это плохо. Теперь вас точно расстреляют. Возможно, не сразу. Сначала допросят, вынут все жилы, а потом расстреляют. Или повесят. Меня обещали повесить. Вешают утром в городской тюрьме, а расстреливают в полдень на Холодном роднике или за Алафузовским садом.
— Простите, я не узнаю вас. Голос знакомый, а не узнаю.
— Не мудрено, господин судебный следователь, не мудрено. Они разбили мне лицо, шевелить губами и то больно. — Он вздохнул и представился. — председатель Окружного Суда действительный статский советник Ганнот.
— Владимир Филиппович, вы?
— Я, дорогой мой, я.
Артемий слегка приподнялся и опёрся спиной о стену. Судья умостился рядом на краешке стенного выступа.
— А почему вы не эвакуировались?
— Супружница моя, Ирочка, и две дочери (Анечка гимназию скоро закончит, а младшенькой Злате восьмой годок пошёл) так же, как и вы, сыпняком занедужили. Разве я их брошу?
— Да, ситуация.
— Не приведи Господь, — отмахнулся судья.
— Как-то быстро город сдали, не находите?
— Быстро не то слово. А что было делать? Таманская армия. Пятьдесят тысяч оборванцев. Хуже саранчи. Разве остановишь? Знаете ли, позавчера я встретил губернатора Глазенапа выходящим из гостиницы «Россия», что напротив Окружного суда. Показываю ему на вереницу людей, бредущих по Александровской: лазаретные больные в халатах, уставшие пехотинцы, беженцы… Идут точно нищие калеки во время Крестного хода. Я и спрашиваю: «Что случилось, господин полковник?» А он мне: «Срочная эвакуация. Красные близко». «Позвольте, — напоминаю ему, — ещё вчера вы утверждали, что мы город не сдадим. Так отчего же бежим?». Он улыбнулся: «Оперативная обстановка на фронте меняется ежедневно. Вчера была одна, сегодня — другая». Я не успокаиваюсь: «А как же быть с судом, с чиновниками, с делами?». «Эвакуируйте». Я возмутился: «Это же решительно невозможно! Не успеем!». Он отвечает: «Ну так бросьте бумаги. А люди пусть спасаются. Оставаться нельзя ни в коем случае. Большевики, зайдя в город, первым делом расправляются с полицией, следователями и судьями». «Спасибо, говорю, Пётр Владимирович, утешили». Полковник пожал плечами, сел в автомобиль и укатил.
— А с вашими, что? С семьёй?
— Вызвал врача. Эскулап категорически запретил их транспортировать, потому что к сыпному тифу добавилось и острое осложнение — скарлатина. Вот я и положил их в госпиталь. Под присмотр врачей.
— Может, не тронут?
Судья поднялся и заходил по камере нервными короткими шагами, словно пытался отыскать замурованный выход под сводами подвала. Потом вдруг остановился, повернулся резко и изрёк:
— Комиссар потребовал от меня «контрибуцию» — царскими золотыми червонцами — две тысячи. Я ответил, что таких денег у меня нет. Предложил ему забрать из дома всё, что захочет. Он рассмеялся. Сказал, что и так уже местная ташлянская голытьба всё вынесла. Даже двери сняли с петель. Дал подумать до утра. И пригрозил: «Не отдашь деньги, что ж, тогда я твою жену и дочерей выставлю из госпиталя». Я возмутился и сказал, что они же тогда не выживут, а он рассмеялся и говорит: «Вот и подохнут, как дворняги безродные, а не дворянки».
Статский генерал опустился на каменный выступ, закрыл лицо руками и зарыдал. Артемий молчал.
— Простите, — прошептал судья.
— Не стоит извиняться, Владимир Филиппович.
— Потом заскочил ещё один. Пьяный. Еле на ногах держался. Ни с того ни с сего начал меня бить. Ударит и молчит, ударит и молчит. Я понять ничего не могу! Упал. Кричу: «Что вам от меня надо!». А он разошёлся: молотит сапогами как собаку и сипит как чахоточный. Но молчит.
— Беглый каторжник какой-нибудь местный? Наверное, к красным подался. Вот и мстит теперь вам.
— Не знаю… Потом так же внезапно этот дьявол исчез. А меня сюда кинули. Воды не хотите? Я принесу, не вставайте.
— Премного буду благодарен.
Судья поднёс кружку к губам следователя:
— Вот, пейте.
— Спасибо.
— А вас, вижу, прямо из лазарета забрали.
— Сестра милосердия сказала комиссару, что я судебный следователь.
— Господь эту ведьму накажет!
— Может и накажет, только мы об этом вряд ли узнаем.
— А вдруг повезёт? Знакомый штабс-капитан по секрету поведал, что красных специально в Ставрополь заманили. Они теперь в кольце. Их разобьют в два счёта.
— Может оно и так, только нам от этого не легче. Они с нами быстрее расправятся.
— Светает.
— Ночь прошла незаметно.
Послышался звук открываемого засова. Он, точно лязг винтовочного затвора, кольнул арестантов холодом смерти.
На пороге возникло непонятное существо в папахе и с зажжённой папиросой в уголке рта.
— А ну виходь, панове кадеты. Та швидче!
II
В первой партии «контры», подлежащей расстрелу, было двенадцать человек. Их доставили на Холодный родник в одном грузовике ровно в полдень. Разутым и раздетым до исподнего арестантам приказали повернуться лицом к оврагу и стать у самого края.
Овраг показался Артемию бесконечной чёрной дырой, уносящей людей в другой, неведомый человеку мир. И это было правдой.
Бараевский почувствовал, что наступил на бутылочное стекло — защипало ступню. Но теперь о ране можно было не беспокоиться. Какая разница? Жить оставалось минуту, самое большее — две.
Следователь поднял голову. Серое октябрьское небо едва просвечивало через густые ветви берёзы. Из-за жаркого лета листва с дерева опала рано, и только один единственный лист едва держался на ветке. И тут же, прямо над ней, сидел дрозд. Птица смотрела Артемию в глаза. Она не боялась его, будто понимала, что этот человек уже не способен причинить вреда.
Бараевский прошептал судье:
— Хоть я и мало пожил, Владимир Филиппович, но стыдится мне нечего. Невиновных за решётку не прятал. Мздоимством не грешил. Жаль только всё время службе отдавал, семьёй не обзавёлся и потомства не оставил.
— А может это и хорошо, дорогой мой. А то бы переживали, как я… Господи, спаси и сохрани супружницу мою и девочек! И прости мне мои грехи вольные и невольные! — глотая слёзы, проронил Ганнот.
Перед строем красноармейцев показался человек в кожаной куртке, затянутой ремнями. Он вынул из кармана сложенный вчетверо лист почтовой бумаги и прогорланил:
— Приказом революционного трибунала штаба Таманской армии лица, ставшие на путь контрреволюционной борьбы с пролетариатом, а также бывшие царские исполнители расправ над трудовым народом подлежат расстрелу. — Он усмехнулся. — Фамилии перечитывать не буду, завтра вывесим их на афишных тумбах у театра. Вот уж родственники обрадуются!
Командир отступил назад, поравнялся со строем, поднял руку и скомандовал:
— Взвод! Товсь! Целься! Пли!
Прогремел залп.
Дрозд качнул ветку и взлетел. Последний лист упал на землю.
III
2 ноября 1918 года Ставрополь освободили от красных. В город вошла дивизия генерала Врангеля. Таманская армия, разрозненная и разбитая, обратилась в паническое бегство и вскоре перестала существовать вовсе. Последние её очаги были уничтожены в Ставропольской губернии, Астраханских степях и в Дарьяльском ущелье Военно-Грузинской дороги.
За две с небольшим недели своего владычества большевики успели натворить в губернской столице гекатомбы злодеяний.
IV
Из материалов Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России.
Выписка из Акта расследования «О злодеяниях большевиков в Ставрополе в 1919 году».
«С приходом Добровольческой армии в Ставрополь из оврага Холодный родник было извлечено 56 трупов. Среди них удалось опознать только 32 тела, а именно:
1. Председатель Ставропольского Окружного суда В.Ф. Ганнот.
2. Судебный следователь Ставропольского Окружного суда 1-го участка А.С. Бараевский…
В целях поиска без вести пропавших были вскрыты сорок четыре свежих могилы в разных местах города. Среди них опознаны:
1. И.К. Ганнот, 36 лет (без гроба).
2. А.В. Ганнот, 15 лет (без гроба).
3. З.В. Ганнот, 7 лет (в гробу).
(При вскрытии гроба З.В. Ганнот (7 лет) было установлено, что рука ребёнка была поднята вверх, к крышке гроба; это даёт основание предполагать, что девочка была похоронена ещё живой).
17.09.2026 г.
